Балет «Петрушка» И.Ф. Стравинского, созданный в 1911 году для дягилевских «Русских сезонов» – одно из наиболее значительных сочинений композитора. Премьера в парижском Театре Шатле, прошедшая под управлением Пьера Монтё и с хореографией Михаила Фокина, обозначила рождение партитуры, соединившей традиции русского народного театра с новаторскими приемами музыкального языка начала XX века. В «Петрушке» композитор обращается к миру городского фольклора, балаганных представлений и масленичных гуляний, что нашло отражение в сложной политональной фактуре и оркестровом изобилии.
«Петрушка» – это не просто балет, а захватывающая симфоническая драма. В этой музыке оживает пестрая толпа на масленичном гулянье, звучат гармошки и шарманки, кружится разудалая пляска. Но в центре этого праздника – трагическая история трех кукол: простодушного Петрушки, тщеславного Арапа и капризной Балерины. Благодаря гению Стравинского, деревянные фигурки обретают душу: мы слышим и отчаянные, почти «человеческие» интонации кларнетов, передающих горечь Петрушки, и холодную, механистичную красоту музыки Арапа, и пустоту пасторальных наигрышей Балерины.
Вне сцены музыка «Петрушки» сохраняет свою драматургическую цельность и изобразительную силу, представляя самостоятельную художественную ценность. Четыре картины балета – от масленичного гулянья до финальной сцены смерти Петрушки – выстраиваются в развернутую симфоническую поэму, где элементы скоморошьего действа и уличного театра претворены в строгую академическую форму. Это сочинение остается одной из вершин оркестрового письма, демонстрирующей, как архаические пласты русской культуры могут быть переосмыслены языком современного искусства.
В программе и составе исполнителей возможны изменения.
«Петрушка» – это не просто балет, а захватывающая симфоническая драма. В этой музыке оживает пестрая толпа на масленичном гулянье, звучат гармошки и шарманки, кружится разудалая пляска. Но в центре этого праздника – трагическая история трех кукол: простодушного Петрушки, тщеславного Арапа и капризной Балерины. Благодаря гению Стравинского, деревянные фигурки обретают душу: мы слышим и отчаянные, почти «человеческие» интонации кларнетов, передающих горечь Петрушки, и холодную, механистичную красоту музыки Арапа, и пустоту пасторальных наигрышей Балерины.
Вне сцены музыка «Петрушки» сохраняет свою драматургическую цельность и изобразительную силу, представляя самостоятельную художественную ценность. Четыре картины балета – от масленичного гулянья до финальной сцены смерти Петрушки – выстраиваются в развернутую симфоническую поэму, где элементы скоморошьего действа и уличного театра претворены в строгую академическую форму. Это сочинение остается одной из вершин оркестрового письма, демонстрирующей, как архаические пласты русской культуры могут быть переосмыслены языком современного искусства.
В программе и составе исполнителей возможны изменения.